kolyadanik (kolyadanik) wrote,
kolyadanik
kolyadanik

Categories:

Делю на три части. Как их много - любимых. Комп не вбирает всё.

О поэзии Алексея Решетова говорят, что в ней мужская простота и искренность. Она соединяет в себе два начала бытия: небо и землю. Стихи его вошли во многие русские и зарубежные сборники, их переводили на разные языки мира. И хотя его считают поэтом российского масштаба, он более известен в местных литературных кругах. Поэт Алексей Решетов недостаточно оценен читателями, поэтому редакция нашего интернетжурнала, насколько это в наших силах, решила исправить ситуацию.

"Бессмертные наши поэты прежде всего бессмертны потому, что у них всегда есть бессмертный читатель". Это слова самого Решетова.
Решетова иногда называли и называют апостолом чистой лирики

Очевидно, кончается лето:
Приумолкли кукушки в лесу,
Покраснели листы бересклета,
Паутинки скользят по лицу.

Правда, дни непогожие редки,
И приятно бродить с кузовком,
Но вечерние тихие речки
Обдают погребным холодком.

Ночью ветры играют с овсами,
Звезды падают каплями слез,
И, наверно, не счесть за лесами
Не прижившихся на небе звезд.

Очень запоминаются, буквально с первого прочтения эти его строчки:

Свет звезды, которой закатиться,
Ярок, торжествующ, небывал,
Белый лебедь, прежде чем разбиться,
Так поет, как сроду не певал.
Что короче нашей жизни дивной?
Этим чувством нам и надо жить,
Чтобы стало песней лебединой
Все, что мы успеем совершить.

Алексей Леонидович Решетов родился в 1937 году в Хабаровске, а почти всю свою жизнь жил и работал в городе Березники Пермской области.
Почему почти? Потому что в 1987 году, едва выйдя на заслуженный отдых (тридцать лет отработал на калийной шахте), уехал на жительство в Екатеринбург, где и умер в сентябре 2002-го. В интервью Дмитрию Шеварову, в последнем своем интервью, признавался: "Всю жизнь мечтал о деревне.

В 1937-м его отца, известного на Дальнем Востоке журналиста Леонида (близкие почему-то называли его Лешей) Сергеевича Решетова арестовали, семья была выслана в Березники. Из того березниковского детства больше всего помнится первая детская книга с карандашным рисунком на первой странице и надписью "Дорогим сынишкам Бетульке и Гагочке от мамы Нины. 1940 - 1941". Эту книжку написала для своих сыновей Алексея и Бетала их мама Нина Вадимовна Решетова-Павчинская, пока сидела в лагере. Ей удалось отпечатать на пишущей машинке несколько страничек, которые и стали книгой. Потому что так бывает: несколько страничек - книга, а несколько сотен страниц - нет. Мамина книга начиналась с удивительно лиричных строк:


По поляне голубой
Ходит месяц золотой...

Будем ли мы еще гадать, откуда в сыне "врагов народа", прошедшем суровую школу жизни на соляных шахтах в уральской глухомани, такой пронзительный лиризм:

Кофточка застенчивого цвета,
Под косынкой золотая рожь.
Женщина, тиха, как бабье лето,
Протянула запотевший ковш.
Ничего она мне не сказала,
Просто поспешила напоить.
Петь устала, говорить устала,
Только нежной не устала быть.

"Кроме благодарности, ничего в душе нет, - вспоминал он позднее свои тридцать лет работы на калийных шахтах. - Я же пришел после техникума, учился по электрооборудованию, но не умел даже лампочки поменять. Шахтеры меня учили. И ни разу не упрекнули. Нет, мне повезло с земляками..."
Из того березниковского трудового взросления помнилось, как сам был маленьким, но начальником, командовал соляной мельницей, но никого не заложил, не продал. "Ведь у нас как было: четыре мужика на смену приходят, двое обязательно поддатые. Надо их как-то прятать..."
Как тут не вспомнить ахматовское: "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи..." Но в том-то и дело, что, рифмуя "девчонки-гребенки", шахту он ни с чем не рифмовал. И был удивительно требователен к своим стихам, утверждая, что многие слова в них кажутся ему заменимыми. А в творчестве собратьев по перу умел находить то, что вызывало восторг, потрясение. Очень любил Арсения Тарковского, Владимира Корнилова, однажды его потряс Юрий Кузнецов, в стихах которого увидел что-то глобальное. А потом прочел Бродского и сказал: "Тут уж надо помалкивать". Его переспросили: "Что значит - "помалкивать?" "Поскромнее быть, - ответил Решетов. - Некоторые стихи у Бродского мог бы написать и поэт моего уровня, но есть такие недоступные вещи: "Темно, как у иголки внутри..."
Он и поэту Анатолию Гребневу, с которым дружил, говорил: "Ты написал свои главные стихи. Если бы я полетел в космос, взял бы твой "Свиридовский вальс".
А я бы, если бы полетел, захватил решетовское стихотворение:


Любимая, стой, не клянись, все равно
Кого-то из нас утомит постоянство.
Но я тебя брошу, как птицу, в пространство,
А ты меня бросишь, как камень, на дно.


Иначе как объяснишь инопланетянам, что такое любовь земная, душа человеческая, любящая. Только читал бы я их, поменяв две последние строчки местами - потому что всегда казалось важным вот это решетовское "как птицу, в пространство", многое объясняющее в его отношении к женщинам, которых он считал светоносными.
А вот чтобы объяснить, что такое дружба, мальчишеское братство городских дворов, взял бы еще с собой непременно:


Мы в детстве были много откровенней.
- Что у тебя на завтрак? - Ничего.
- А у меня хлеб с маслом и вареньем.
Возьми немного хлеба моего...
Года прошли, и мы иными стали,
Теперь никто не спросит никого:
- Что у тебя на сердце? Уж не тьма ли?
Возьми немного света моего.


И, может быть, взял бы еще стихотворение, в котором высокая поэзия великих классиков ничего не смогла изменить:

Когда отца в тридцать седьмом
Оклеветали и забрали,
Все наши книги под окном
Свалили, место подобрали.
И рыжий дворник подпитой,
При всех арестах понятой,
Сонеты Данте и Петрарки
Рвал на вонючие цигарки.
Осколок солнца догорал,
Из труб печных летела сажа,
И снова Пушкин умирал,
И Натали шептала - Саша...

Чтобы потом, без долгой паузы, прочитать притихшим неземным собратьям:

До чего же печальна картина
"Возвращение блудного сына",
Он гордыню свою превозмог,
Он теперь даже глаз не подымет,
Он питался дождем и полынью,
Он вернулся на отчий порог.
Но какие-то дальние зовы
Появляются в небе суровом
И зовут день и ночь без конца.
Вот и к свадьбе уже все готово,
Вот и жить бы, как люди, толково,
А на мальчике нету лица!
До чего же все это знакомо -
И удары весеннего грома,
И земли остывающий пласт...
И на камне сыром аксиома:
Вы в гостях еще, мы уже дома,
Не судите, помилуйте нас.

Иначе как объяснить, что приходилось прощать другим и не прощать себе, какие катаклизмы и трагедии проходили сквозь сердце поэта, о котором критики писали:
"Блудный сын - это скрытый лик Решетова, его глубинный смысл и стимул, это его интерпретация собственной судьбы скитальца, обреченного на вечную тревогу, неустройства, ощущение мирового неуюта и поиск дома".

Нет, нельзя согласиться с Алексеем Леонидовичем, который говорил, что не написал главных стихов. Помнится же:

Я летал в небесах, я не чуял земли.
Руки странную легкость и мощь обрели.
Стал неистовым дух, стал пронзительным взгляд,
Я летел и не чаял вернуться назад.
Даже сердце огнем полыхало иным.
Только бедный язык оставался земным.
Никакие пути, никакие века
Не отнимут у нас своего языка.

Это посвящение Владимиру Крупину - не единственный вятский след в поэзии Алексея Решетова. Есть еще адресованные Анатолию Гребневу пронзительные строки:

Дайте луковку и хлеба,
Дайте капельку вина,
Я полжизни дома не был,
А ведь жизнь у нас одна...
Что же, снежные вершины
Нам дороже и милей,
Чем отцовские седины,
Чем морщины матерей?
Что же, дальняя дорога,
Шум лесов и рокот рек
Нам понятнее намного,
Чем родительская речь?
Что же, даже на погосте,
Где родимые лежат,
Как непрошеные гости,
Мы торопимся назад?

Это потом Алексей Решетов, за детство и будущность которого бабушка выходила с топором в руках на "воспитателей", после ареста отца и матери зачастивших в дом на окраине Березников, поэт, явивший собой, своей жизнью и творчеством одну из драматических черт самосознания русской культуры, но сохранивший в душе тишину, уединенность и способность извлекать свет из тьмы, напишет:

Доживаю последние годы,
Может, даже последние дни.
Подступают летейские воды,
Но меня не пугают они.
Как положено, жил я на свете,
Не кривил православной душой.
Я не знаю, как там меня встретят,
Но проводят меня хорошо.

Будто знал-предвидел, что критики будут писать:
"Его одинокий читатель - это не элитный книгочей, не рафинированный любитель раритетов. И меньше всего тот, кто подвержен массовому увлечению модными бестселлерами. Но в принципе это может быть любой человек, который однажды почувствовал себя один на один с мирозданием. Вопросы, от которых цепенела душа Алексея Леонидовича Решетова, над которыми мучительно билась его мысль, не может обойти ни один человек, сознательно относящийся к своему существованию. А это значит, что поэзии Решетова суждена долгая жизнь".


…Поэзия! Странная штука:
Кому-то шутя, с кондачка,
Кому-то с немыслимой мукой
Дается любая строка.
И все же фальшивое — гаснет,
А то, что на совесть — горит.
И все же со временем ясно:
Поэт ли с тобой говорит.

Замечательный уральский поэт Алексей Решетов прожил нелегкую жизнь, никогда не отворачивался от мрачных и горьких «сторон» (неужели — фатальных основ?) нашего житья-бытья, а вот стихи писал — легкие, светлые, чистые. Время лишь проявило в полной мере их духовную основу — прочный сплав благородства и душевного лада.


Алексей Решетов
Темные светы
Алексей Леонидович Решетов родился в 1937 году в Хабаровске. Большая часть его жизни прошла в Березниках Пермской области, куда после ареста отца в 1937 году была выслана мать Алексея. Здесь он окончил школу и техникум и работал в шахте. В 1982 году поэт переезжает в Пермь.
В 1960 году увидел свет его первый поэтический сборник, а в 1964 году поэт становится членом Союза писателей. Алексей Решетов — автор нескольких сборников стихов и книги прозы “Зернышки спелых яблок”
Живет в Екатеринбурге.
***
Темные светы ненастной погоды,
Тусклые краски предзимнего дня
Горькое чувство ущербной свободы
Вдруг пробудили в душе у меня.
Будто душа никогда не взмывала
В самую высь, возражая судьбе.
Будто бы все, что со мною бывало,
Я сочинил на потеху себе.
Нет! Я знавал и счастливые годы.
Нет, не всегда угнетали меня
Темные светы ненастной погоды,
Тусклые краски предзимнего дня.
Из прошлого
Убило лошадь электричеством.
Сегодня за ударный труд
В неограниченном количестве
Бригаде мясо выдают.
Как хороша конина с чаркою,
Какой душистый пар валит!
Как вспомню ту кобылку чалую,
Душа заходится, болит.
***
Было время — люди мерли,
Каждый третий не дышал.
Но у многих ванька мокрый
Подоконник украшал.
Из-под минного завала,
Из пробитого хребта,
Поднималась, расцветала
Неземная красота.
И подвыпивший мазила
Жить пытался для людей
И свинцовые белила
Не жалел на лебедей.
И девчонки-малолетки
Не жалели кошелька
На помаду и танкетки,
Вместо хлебного куска.
И старушки у параши,
Только смолкнет стук сапог,
Вспоминали “Отче наш” и
Северянинский стишок.
***
Всего-то навсего лесок —
Не величавый лес.
Под ним каменья и песок,
Над ним клочок небес.
Но так на сердце хорошо,
Такая благодать,
Как будто в дом родной пришел,
Где ждут отец и мать.
Как будто не был много лет
В родимой стороне
И этот кустик-бересклет —
Меньшой брательник мне.
***
Хлеб молоком запиваю.
Плачу, читая “Муму”.
Сколько мне лет, забываю.
Кто я такой, не пойму.
Раз уже в детство вернуться
Я так нечаянно смог,
Где мое синее блюдце?
Где мой любимый свисток?
Где моя бабушка Оля?
Где моя милая мать?
Нет, из подземной неволи
Мне их сюда не зазвать.
В мире чудес не бывает.
Есть лишь бесхитростный бред,
Ежели кто-то впадает
В детство на старости лет.
***
Кем я был до появленья
Своего на белый свет?
Пылью? Облаком? Растеньем?
Есть вопрос. Ответа нет.
Неужели — вихрем пыли,
Вроде дыма без огня,
И прохожие молили
Их избавить от меня?
Неужели был растеньем,
Тем исчадьем сатаны,
Чьи соцветья и коренья
Отравителям нужны?
Или, светлой силой создан,
Легким облачком я был
И ни солнышко, ни звезды
Ни на миг не заслонил?
***
Порой мне кажется, что мама
Не умерла, не умерла
И в глине вырытая яма
Пустой закопана была.
Зачем смотрю я исподлобья
На сиротливое жилье?
Зачем я плачу у надгробья?
Здесь нету косточек ее.
Порой сомненья не бывает,
Что ныне, присно и вовек
Повсюду с нами пребывает
Любимый самый человек.
Довольно тихо обернуться,
Открыть без скрипа ворота,
И мне, как прежде, улыбнутся
Живые мамины уста.
***
Страшно в царство тишины
Уходить навеки.
Стать бы деревом лесным
С птицею на ветке.
Чтобы мог подумать я,
Внемля песне нежной:
Это женщина моя,
Зов из жизни прежней.
***
Бабочка петь не умеет.
Может, умеет она,
Только от счастья немеет —
Так она в мир влюблена.
***
Последней спичкою в зубах не ковыряют:
Промерзнут до костей — костер и разожгут.
Последние слова на ветер не бросают,
Последние слова для Бога берегут.

Никулина Майя Петровна
Родилась в Екатеринбурге, живет в Екатеринбурге.
В самом начале жизни была великая Отечественная война. Это определяет многое. По судьбе и от родителей получила две земли: эту, северную, и другую, южную – Крым, Севастополь. Самый тыл и самый край. Училась на геологическом факультете, окончила экономический и филологический, так что по образованию – филолог и литературный работник.
Работала библиографом, литературным редактором.
Пять книг стихов. Достаточно много переводов: со словенского, испанского, грузинского, чешского и др.
* * *
Майя Никулина


В полмира снег, сугробы и метели,
сплошная ледяная благодать…
Ну где еще о Греции мечтать,
когда бы не Россия.
В самом деле,
как возлюбив ее печальный дым
и в полузвездах небо жестяное,
не разобрать, что дальнее – седьмое –
должно быть теплым, синим и чужим,
что полновесный северный гранит
и долгих зим блестящие избытки
уже диктуют мимолетный Крит,
светящийся на журавлиной нитке,
что вставшая из плодоносных вод
скала обетованная всего-то
на расстояньи птичьего полета
от наших безразмерных непогод,
и просто выйти к южному крыльцу
и разглядеть в смятении туземном,
что небо общее над морем средиземным
как зеркало приподнято к лицу.

Прощание с Севастополем
Конец сезона. Долгое ненастье.
Испарина на гулких площадях.
Предчувствием ненужного несчастья
сжимает горло.
Сохнет на губах
густая соль несказанного слова…
Как будто поезда и корабли
отпрянули от сердца и земли
и обнажили берег и основу.
И белый город, сбывшийся во мне,
гудел, как время, свыше и извне,
стекал к воде и поднимался в гору,
жестоко обступал со всех сторон,
как высший суд и как земной закон,
и был, как жизнь и как могила, впору.
Упало небо тесного вокзала.
Бегучий свет разлучного огня
пылал на рельсах.
И судьба кричала
вокруг меня и впереди меня.
* * *
Мы прошли уже наощупь
за своим поводырем
через мостик, через площадь,
по дороге и потом
в переулок непроглядный,
в опрокинутый чердак,
в тесный, влажный, непроглядный,
темно-августовский мрак,
в треск цикад, в сухие звоны
невесомого труда,
в жарко дышащее лоно,
в бесконечное туда,
где у скомканных обочин,
у колодца, у реки,
молодой хозяин ночи
ставит сети и силки,
чтоб до самого рассвета,
в долгожданной темноте
выкликали: где ты? где ты?,
потому что он нигде.
* * *
И моря нет. Да мне не моря жаль,
а эту – в раскаленных черепицах,
поруганную ханскую столицу,
любимую и давнюю печаль.
Все так. Все так. Мучительна вина.
Утрата тяжела. Страшна победа.
И счастья нет. Но есть его примета,
которая все явственней видна
с годами. Невесомая пыльца
на языке и скулах обгорелых,
в нежнейших хлопьях – розовых и белых –
дорога от вокзала до дворца.
По улице – она была пуста,
по мостику – внизу была вода,
легко минуя царские ворота –
их раньше просто не было –
туда, где он в необозримой нищете,
помеченной послевоенным годом,
пророс насквозь и процветал везде,
в истоме разрушенья, в пустоте,
с летающими птицами под сводом.
* * *
Зачем куда-нибудь, когда в Бахчисарай –
там теплится сентябрь в долинах защищенных,
и лучшие места под солнцем полуденным
не заняты никем – любое выбирай.
Там внятны и легки старания зимы
и время ничего не стоящего снега
не более чем знак, склоняющий умы
к величию огня и верного ночлега,
к величию жилья на улочке кривой,
к значению семьи, работы, урожая,
к безликости любви, к обыденности рая
меж каменных опор под крышей золотой.
Там сыплется в подол сухая синева,
там все так долго есть, что хитрости не надо,
и просто обменять вчерашние слова
на яблоки из завтрашнего сада.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment